Патентный эксперт

English translation "The Patent Expert"

В конце 70-х после окончания Менделеевского института я уже имел семью и работал научным сотрудником в институте физической химии. Время было застойное, потребности скромные, бутылки сдавали регулярно, но денег все-таки не хватало. Однажды мой папа поинтересовался моими делами и сказал, что ВНИИГПЭ нанимает внештатных экспертов. Хотел сказать, что папа был тоже химик, но правильнее наоборот - я тоже. Аббревиатура расшифровывалась как Всесоюзный Научно-Исследовательский Институт Патентной Экспертизы, и папа уже давно там работал внештатным экспертом в отделе Органической химии. Занимался этот институт выдачей советским изобретателям авторских свидетельств, а слово патент было оставлено капиталистам и обслуживающим их ученым и инженерам. Вакансия эксперта была в отделе Неорганической химии, и я, привлеченный перспективой легкого приработка, решил попробовать.

Встретила меня моя начальница - штатный эксперт Элеонора Васильевна - ласково, мальчик не с улицы пришел, а по рекомендации известного папы, и быстренько ввела в курс дела. Внештатный эксперт получает заявку на изобретение и некоторые сопроводительные документы: список авторов, результаты экспериментов, ожидаемый экономический эффект и т.п. Его задача проверить эту заявку на новизну и, в случае положительного решения, оформить авторское свидетельство. Оплата сдельная по таксе: выдача авторского свидетельства - 15 рублей, отказ в выдаче 11 рублей, а если возникает переписка с авторами, то за каждое письмо 3 рубля.

Для тех, кто не очень знаком с патентным делом, поясню: чтобы выдать патент — или, по-советски, авторское свидетельство, — изобретение должно было отвечать двум условиям: быть новым и полезным. О полезности еще можно было спорить, а вот новизну полагалось проверять всерьез: не придумал ли кто-нибудь то же самое раньше. В теории — когда угодно и где угодно, чуть ли не от сотворения мира, но на практике эксперту надлежало просмотреть патенты за последние пятьдесят лет по шести главным странам: СССР, США, Англии, Франции, Германии и Японии. Если дело происходило в 1980 году, значит, поиск начинался с 1930-го.

Никакой настоящей компьютеризации тогда еще не было. Патентное дело по-прежнему жило на бумаге, и уже спасибо, что не на глиняных табличках. Все изобретения были разложены по классам и подклассам в системе УДК — универсальной десятичной классификации. Сначала шли большие области знания, потом науки, потом разделы внутри наук, и так все глубже и глубже, пока не доходило до совсем узкой специальности. Химия, например, обозначалась числом 54, неорганическая химия — 546, металлы внутри нее — 546.7, никель — 546.74. А если речь шла уже не просто о никеле, а, скажем, о способе его получения или выделения, к этим цифрам прибавлялся еще технологический индекс: выходило что-нибудь вроде 546.74–05.

Получив заявку, я первым делом определял ее класс. Если, скажем, речь шла о способе выделения никеля из руды, она шла под номером 546.74–05. С этим номером я отправлялся в патентную библиотеку ВНИИГПЭ, просил шесть папок по нужному классу — советскую, американскую, английскую, французскую, немецкую и японскую, — садился за стол и начинал просмотр: сначала абстракты, а если встречалось что-нибудь подозрительно близкое, то и весь патент.

Работать надо было тут же, за библиотечным столом: на руки ничего не давали. Передо мной ложились эти шесть папок, и начиналось неторопливое, довольно однообразное, но по-своему захватывающее занятие: листать патенты, читать хотя бы абстракты, а если попадалось что-нибудь подозрительно похожее на мою заявку, то разбирать уже весь текст целиком. Дойдя до 1930 года, можно было поставить галочку в поисковом формуляре и переходить к следующей стране. Иногда в папке набиралось патентов пятьдесят, но чаще десять-двадцать. С русским и английским у меня проблем не было, французский я разбирал с трудом, а немецкого не знал вовсе, так что в сомнительных случаях приходилось звать на помощь папу — если, конечно, к патенту не был приложен английский абстракт.

Хорошо, что в прежние "золотые времена" изобретатели все излагали кратко - извините, дедушка захотел поворчать, и обычный патент укладывался в 2-3 странички, ну максимум 10. Некий Кнауэр вообще уложился в одно предложение, запатентовав "Процесс реинкарнации или перерождения, приводящий к бессмертию" и всё - попробуй обойди! В основе его процесса соединении теории относительности Эйнштейна со вторым законом Ньютона. Впоследствии я встречал патенты по 400 страниц и более, и даже 5000 страниц, как говорил папа, "баланды" - жидкой похлебки, которой кормили в советских лагерях. Ясно, что даже если в таком патенте новизна и есть, то найти ее «жизни не хватит». Зачем такое делается расскажу в другой раз.

***

Для начала Элеонора Васильевна дала мне семь заявок - все по неорганической химии, но на очень разные темы-классы. Взялся я за дело с энтузиазмом и быстро вошел во вкус. Для первой же заявки, присланной с Марисюпольского металлургического комбината, я нашел так называемый "полный аналог", то есть американский патент 1945 года, где прямо описывался точно такой же "способ очистки никеля от примесей обработкой крепкой щелочью". Вариантов два: либо там в Марисюполе честно "изобрели велосипед", либо экспроприировали капиталистов, надеясь, что никто не заметит. По молодости, я склонялся ко второму варианту, поскольку проверочные эксперименты были поставлены при уж очень похожих температурах и концентрациях, но это было не важно, а главное - я написал отказ в выдаче авторского свидетельства и через 3 месяца ожидал получить свои 11 серебряников.

Окрыленный успехом, я начал «искать измену», то есть полные аналоги, и для других заявок, чувствуя себя этаким следователем по особо важным делам. В энтузиазме я не ограничивал себя 50 годами и просматривал все что было в папках аж до 1790 года - бывали и такие старые патенты. Часто мои поиски приводили к ссылкам на закрытые авторские свидетельства, которые хранились в специальном секретном отделе ВНИИГПЭ. Я не ленился ходить и туда и, испросив допуск, получал искомый документ. Чувствуется, что некоторые заявители тоже имели такой допуск и беззастенчиво заимствовали из секретных изобретений некоторые идеи - поди проверь.

Удивительно, что мне почти всегда сопутствовала удача, и примерно через две недели я пришел к Элеоноре Васильевне с докладом о проделанной работе: из семи заявок пять отказов и два письма-запроса дополнительных данных. Сначала она сильно удивилась, но, посмотрев приложенные мной копии полных аналогов и на мое сияющее лицо, моя начальница немного смягчилась и даже слегка улыбнулась, увидев мою выписку из Бельгийского патента 1918 года, из которого позаимствовали главную идею изобретатели Черяпинского горного института. Вообще-то, Дмитрий Леонидович, у нас в отделе процент выдачи положительных решений больше 98и, и мы боремся за 99%, но давайте попробуем еще раз, - сказала Элеонора Васильевна и дала мне еще 5 первичных заявок.

Теперь уже удивился я и решил обратиться за советом к папе. Он обрисовал мне ситуацию следующим образом: в основном штатные сотрудники патентного института — это чьи-то жены или родственники, работа это престижная, но надрываться на ней никто не собирается. Большинство из них имеет возможность отбирать себе заявки по своей узкой специализации - всего по нескольким классам УДК. В формуляре о проделанном поиске на новизну они записывают одни и те же номера первых и последних якобы «просмотренных» патентов по каждой стране, например, Германия, проверено с #345,010 (1930) по #657,020 (1980), и в патентную библиотеку захаживают очень редко. К тому же большинство экспертов иностранными языками не владеет. Обработка обычной заявки занимает полчаса, а дальше идет выдача авторского свидетельства, выполнение плана 10 заявок в месяц. Все что посложнее или требует специальных знаний отдается внештатникам-неграм.

Я ему почти поверил, но решил продолжать работать честно, а папа особо и не возражал, наверно потому что сам был такой. Жалко, что забыл тогда спросить, какой у него самого был процент выдачи, а теперь уже поздно.

Рассмотрение пяти новых заявок вылилось в три отказа, один запрос и, наконец-то, одну выдачу - положительное решение. Счастливчиком оказался некий Шульгин – заявитель-одиночка, который не был связан ни с какой организацией, и изобрел он способ закалки каких-то деталей сверхбыстрым охлаждением - 10,000 градусов в минуту. Я решил что зто опечатка - не может быть так быстро, и послал ему письмо-запрос. В ответ от Шульгина мне пришло очень детальное и интересное описание теории процесса на 20 страницах, начинавшееся, как водится, с «Уважаемый эксперт видимо не учитывает...». Эксперт устыдился своей безграмотности и написал положительное решение.

Вопреки моим ожиданиям, денег я практически не получал: почти все заявители настойчиво оспаривали мои отказы в письменной форме, и, несмотря на "полные аналоги", и требовали чтобы "уважаемый эксперт" принял во внимание «существенную разницу» между прототипом и оригинальным изобретением. Переписка тянулась бесконечно: по правилам заявителю на ответ давалось два месяца, и до истечения срока дело закрыть было нельзя, а если они возражали и после третьего отказа, то дело передавалось в экспертный совет ВНИИГПЭ, и я как бы терял контакт. Заявители были хорошо осведомлены о процедуре рассмотрения заявок.

Так я проработал года полтора, практически проводя два вечера в неделю в доме на Бережковской набережной, и заработал может быть рублей 200. Развязка наступила после того как я получил роковую заявку на «Способ получение углекислого газа из природных вод». Прислали ее из Бухинского химического комбината, но подписана она была четырьмя крупными учеными-академиками из Академии наук Абсурдистана во главе с ее президентом Алимахлиевым, и только пятым соавтором был главный инженер комбината Хейфецов. Смысл изобретения заключался в том, что на минеральную или природную воду действовали соляной кислотой, а выделившийся углекислый газ закачивали в баллоны под давлением и продавали для производства газированной воды.

К тому времени папа уже мне рассказал, что Советская власть изобретательство поощряла всерьез, а самих изобретателей материально стимулировала. Если удавалось доказать, что изобретение или рационализаторское предложение внедрено в производство, авторы и соавторы получали до двух процентов годовой прибыли, правда не больше двадцати тысяч рублей на всех. Если учесть, что средняя зарплата инженера на заводе была примерно две тысячи в год, это была очень существенная прибавка и сильный стимул к творчеству — или, по крайней мере, к оформлению творчества на бумаге. Впрочем, бывали и настоящие удачи.

Еще в пятидесятые годы папа работал начальником цеха на Долгопрудненском заводе фотоматериалов, который после войны вывезли из Германии как репарацию. В одном процессе там теряли чуть не половину продукта: вещество сначала кристаллизовали из метанола, потом снова растворяли в этаноле и опять кристаллизовали выпариванием. Папа заинтересовался, добрался до немецкой документации фирмы BASF и обнаружил, что на самом деле после первой кристаллизации порошок просто везли на другой завод, потому что не возить же раствор, а уже там растворяли в этаноле для следующей реакции в жидкой фазе. В Долгопрудном оба немецких завода по счастливой советской логике оказались собраны в одном месте, так что папа предложил вести эту реакцию сразу в метаноле. Все получилось, выход продукта удвоился, а экономический эффект составил шесть миллионов рублей в год. Подав заявку на рацпредложение, папа, по правилам игры, включил туда главного инженера цеха; тот добавил директора и заводского технолога, но даже после такого справедливого распределения заслуг папе досталось пять тысяч рублей. На них он купил телевизор «Ленинград». В это время как раз родился я и сразу мог смотреть передачу «Спокойной ночи, малыши». 

Так что академики из Абсурдистана не зря старались получить авторское свидетельство, и химию наверное понимали. Сначала к этой заявке я отнесся как к какой-то шутке и, без всякого поиска аналогов в библиотеке, и, недолго думая, написал, что всем известно, что при действии любой сильной кислоты, как соляная, на соли слабой кислоты, эта слабая кислота выделяется из своих солей. В случае угольной кислоты она выделяется в виде углекислого газа. Природная вода из минеральных источников, которыми славится Абсурдистан, как раз и содержит такую растворенную соль – бикарбонат натрия. Поскольку это всем известно (common knowledge), то в выдаче авторского свидетельства решено отказать.

Через месяц пришел ответ из Бухинска от инженера Хейфецова с вопросом: откуда это всем известно? Я немного призадумался, но тут мне на глаза попался учебник по химии моего младшего брата. Я его полистал и вдруг увидел эту самую реакцию;

NaHCO3 + HCl = H2O + CO2 + NaCl

Эврика, подумал я, за письмо получу еще трёшечку, и написал повторный отказ со ссылочкой на учебник химии 7 класса, год издания 1966, страница 78... Подействовало это письмо как красное на быка: через неделю вызывает меня Элеонора Васильевна - испугана страшно: президент Алимахлиев пожаловался прямо директору ВНИИГПЭ и ей сильно попало – чуть не уволили (если бы не её муж в министерстве!) за отсутствие должного контроля. Ну а в реальности пришлось уволить внештатного эксперта и папа не помог.

Все вздохнули с облечением, а я решил поступить в аспирантуру и не гоняться больше за легкими деньгами. Где-то через полгода папа узнал, что Экспертный Совет принял положительное решение по этой заявке, и, стало быть, способ получать углекислый газ действием соляной кислоты на бикарбонат был признан изобретением. А мои одиннадцать рублей за отказ так и остались невыплаченными.

(c) Dimus, Октябрь 2017, рев.2 - 4.5.26