Занимательная эпидемиология

Аудио

«Для инженера нет чужих областей: если задача требует химии, медицины, электроники или программирования — он обязан в них разобраться».

Самое трудное бывает начать, но это не тот случай: здесь все началось с защиты диссертации и уязвленного самолюбия, а кончилось эмиграцией и утерянными возможностями, хотя, кто его знает.

Папа и мама у меня были химики, дедушка химик всякие яды изобретал, прадедушка имел кирпичный завод, значит химик-силикатчик, брат геохимик. А я, думаете, врач-эпидемиолог? Нет, не угадали, я тоже на химика выучился - рабочая династия, однако(!), и попал на работу в замечательное место - Институт Физической Химии имени Карпова. Замечателен он был тем, что в годы застоя отвоевал себе некоторую свободу платить зарплату в зависимости от трудового вклада работника, что в 70-е годы казалось весьма радикальной идеей. Называлось это просто «Карповская система»: каждая должность имела вилку по зарплате: лаборант от 70 до 120 рублей, младший научный сотрудник от 100 до 200, старший от 250 до 400, а про директора и не спрашивайте. Каждый карповец начинал трудиться со средней демократичной оценкой пять баллов - кто знает, каков этот новый ученый, а через два года получал свой шанс на повышение: все сотрудники проходили аттестацию и получали новый рейтинг от одного до десяти баллов и, соответственно зарплату согласно своей должности. За семь лет работы я дорос до почетной восьмерки, что было немало, если учесть то, что девять получал только нобелевский лауреат, а десять господь бог.

НИФХИ им Л.Я.Карпова. Москва

В тридцать лет защитил я кандидатскую, и как раз через пару месяцев ожидалась очередная аттестация, так что я предвкушал весомую надбавку. Вызывает меня к себе наш завлаб Владимир Платоныч, он же мой научный руководитель, и говорит:

— Вы, Дмитрий Леонидыч, молодец каких мало, работали отлично, статей больше всех, диссертация почти докторская, и решили мы вас повысить и перевести в новую должность: из младших в средние научные сотрудники, а зарплата у вас будет теперь целых 175 рублей в месяц.

— Как же так, говорю, ведь до защиты было 180, на пятерку больше? - Посмотрел Платоныч на меня с теплотой отеческой.

— Ждал я этого вопроса, а все очень просто: вы ведь были младший сотрудник с оценкой 8, а это новая высокая должность и начать, стало быть, нужно с балла 5, по справедливости. Но зато рамки зарплаты среднего сотрудника от 130 до целых 230.

" В гробу я вашу справедливость видел", - подумал, но стараюсь держаться.

— Понимаю, Владимир Платонович, а какие мои перспективы старшего научного получить?

— Ну это от меня мало зависит, - говорит заведующий, - ставку старшего нам дают раз в три года, а перед вами в нашей лаборатории в очереди всего четверо, так что считайте сами. - Ну я посчитал и пошел трудиться - с системой не справиться, а деньги-то нужны.

Однако, как говорят, остался в душе осадок, и думал я, думал и решил: уходить надо из родного Карповского с его замечательной системой, вот только куда? Интернета не было, понятия «резюме» тоже, требуются только водители автобусов. Стал звонить знакомым, одноклассникам, партнерам по бадминтону - нигде старшие научные сотрудники не нужны. Но главное - не отчаиваться, а очень сильно захотеть, и все само к тебе придет - образуется. Заехал я как-то раз к родителям чайку попить, рассказал, что поиски мои пока безрезультатны, а мама и говорит:

- Есть у нас на кафедре доцент Агеев, а у его жены Киры есть сестра Ира - заведующая лабораторией Медицинской статистики Института Эпидемиологии, а им как раз нужен старший научный сотрудник.

- Мам, а ты не забыла, что я химик, притом потомственный? - Тут вмешался папа:

- Ты, сынок, не просто химик, а инженер. А инженер должен все уметь, попробуй - ты справишься!

Поехал я в Новогиреево, нашел этот институт, заведующую Ирину Семеновну, представился: "От Киры". Женщина лет пятидесяти, полная, небольшого роста, чувствуется властная, амбициозная и решает быстро:

— Статистику знаешь?

— Конечно.

— Ну так разберешься. Послезавтра Ученый Совет - будешь проходить конкурс на должность старшего научного сотрудника, зарплата 280 рублей.

Прибыл я на Ученый Совет как положено: в костюме с галстуком, прямой пробор, побрился в парикмахерской за двадцать копеек, но попросил оставить бакенбарды в полщеки как у Ринго Старра. Человек десять медицинских ученых сидят за длинным столом, сбоку секретарь и перед ними на скамеечке претенденты. Со мной вместе на аналогичную должность избирается худощавый блондин моего примерно возраста, по имени Владислав Петровский.

Секретарь зачитал мои данные, вопросов ученые академики не задавали - много чести, наверное, а может Ирина Семеновна «работу провела», и конкурс я прошел. На этом заседании я впервые услышал магические аббревиатуры ВИЧ -- вирус иммунодефицита человека и СПИД - синдром приобретенного иммунодефицита, которые тогда мне были непонятны, но, оказалось, к моей работе относились впрямую. Я был зачислен в лабораторию Медицинской Статистики, а Владик Петровский - в только что созданную лабораторию ВИЧ, но пути наши очень быстро пересеклись.

В нашей лаборатории, кроме заведующей Ирины Семеновны, было еще очень много женщин: старших и младших научных сотрудников, со степенями и без таковых, и лаборанток, а я оказался первым мужчиной, как в недавно вышедшей на экраны польской кинокомедии "Новые амазонки". С самого начала меня окружили почти материнской заботой: согласно специальному расписанию каждый день несколько сотрудниц готовили и приносили из дома разные кулинарные изыски, и в лаборатории устраивался общий обед. Меня от готовки почему-то освободили, хотя я не отказывался, и даже умел хорошо готовить два блюда: украинский борщ и бигос по-польски, сказали: «Не мужчинское это дело».

* * *

Помимо статистики, моим делом оказалось руководство только что созданным Вычислительным Центром института, находившимся в ведении Ирины Семеновны. Никакой вычислительной техники кроме арифмометров в институте тогда не было, и для затравки моя начальница откуда-то притащила персональный компьютер Apple-II и вручила его мне. В Карповском институте я работал только на больших машинах, но потыкал клавиши и вроде немного разобрался. Для начала меня попросили обработать данные по детской смертности, но потом оказалось, что они - эти данные секретные, а я не имею допуска и видеть мне их не положено.

Примерно через месяц в ВЦ стала прибывать "настоящая" вычислительная техника: четыре новеньких IBM PC XT с замечательными монохромными дисплеями, которые я видел в первый раз. Вместе с ними пришло программное обеспечение: табличный процессор SuperCalc – предшественник Excel, база данных Rbase, текстовый редактор Word и какая-то система под названием Windows, назначение которой мне понять тогда так и не удалось. Стоила эта техника невероятно дорого, но денежно-валютный поток никогда не иссякал: каждый месяц меня спрашивали, что бы я еще хотел приобрести для вычислительного центра, и практически любые фантазии удовлетворялись: принтеры, сканнеры, модемы, новейшие цветные мониторы и самые современные дискеты размером три с половиной дюйма - всё появлялось как по мановению волшебной палочки. Единственный отказ я получил, попытавшись заказать мышь (компьютерную, конечно), когда кто-то написал на моей заявке "Не по профилю ВЦ", но я не очень расстроился, потому что и сам смутно представлял, зачем она нужна.

Скоро мне стала понятна и причина такой щедрости. Как поведала Ирина Семеновна, директором нашего Института Эпидемиологии был академик Виктор Иванович Петровский, который, по стечению обстоятельств, являлся еще президентом Академии Медицинских наук СССР, и отцом Владика, с которым я проходил конкурс на старшего. И задумал Виктор Иванович создать на базе нашего института Всесоюзный Центр по изучению новой тогда болезни СПИД, а руководителем центра сделать своего сынишку, но не сразу, а через несколько промежуточных состояний: старший научный сотрудник, завлаб, научный руководитель, директор. и, впоследствии, академик. Так что все медицинские валютные ресурсы были направлены в это новое русло, а других желающих изучать надвигающуюся пандемию пришлось притормозить - стране достаточно одного центра.

Распаковал я эти персональные компьютеры, отрезал американские штепселя, прикрутил отечественные, кажется трансформаторы понадобились, подключил к электричеству и засветились дисплеи оранжевыми и зелеными заставками COMPAQ, а что делать с ними пока неясно. Ирина Семеновна и тут не оставила своими заботами: пригласила мне на помощь Яшу - сотрудника из проектного института, где работал ее муж Филипп Филиппович. Приехал Яша – очень симпатичный, высокий, кудрявый, застенчивый, мы с ним быстро подружились. Он установил на эти писИ (ударение на второе «и») какую-то операционную систему, разработанную, как оказалось, самим Биллом Гейтсом, а главное несколько замечательных игр: Digger, Arkanoid, Pacman и Тетрис. Мелодия «Кукурузные хлопья» из Диггера до сих пор записана у меня в нестираемой области памяти. После первого игрового пароксизма, продолжавшегося два-три дня, я уже самостоятельно установил системы SuperCalc и Rbase, и начал учиться с ними работать. Тут то и появился Владик из СПИД-лаборатории и принес первое задание: сделать базу данных по ВИЧ обследованиям, и чтобы можно было обрабатывать информацию статистически.

* * *

Вирус, названный Вирусом Иммунодефицита Человека (ВИЧ) и вызывающий болезнь СПИД, был открыт незадолго до описываемых событий практически одновременно французом Монтанье и американцем Галло: оба опубликовали свои открытия - идентификацию вируса, вызывающего странную болезнь, в одном и том же знаменитом журнале Science практически одновременно. После этого, естественно, разгорелся спор о приоритете, который удалось урегулировать только через четыре года во время личной встречи Миттерана и Рейгана. Впоследствии в 2008 году Люк Монтанье получил Нобелевскую премию по медицине, а Роберта Галло почему-то обошли. История эта интересна сама по себе, но для нас важно, что это открытие могло бы иметь место в Советском Союзе еще в 1982 году если бы... если бы, не прошляпили, как обычно.

Летом того года некий Владимир Красс приехал в Москву в отпуск из Танзании, где он работал переводчиком, и обратился в одну из столичных больниц с жалобами на частые простуды, расстройство пищеварения, сыпь на коже и прочие симптомы, которые теперь связываются с ослаблением иммунитета. Ему прописали антибиотики и через год он уехал обратно в Африку, переводить, а могли бы уже тогда найти вирус, продиагностировать СПИД и захватить приоритет.

В начале 1986 года этот Красс вернулся в Россию уже совершенно больным и из районной поликлиники был сразу же направлен в наш ЦНИИЭ. На этот раз диагноз был поставлен правильный, и он был госпитализирован во 2-ю инфекционную больницу на Соколиной Горе в статусе первого советского больного СПИДом, чем он весьма гордился. Владимир не скрывал, что был гомосексуалистом и имел множество партнеров, которые стали объектом исследования наших эпидемиологов, а многие в скором времени составили компанию Крассу, навсегда поселившись на шестом этаже здания больницы. За глаза мы все называли его Вовочкой.

Владик познакомил меня с двумя врачами из лаборатории: Давидом Г. - высоким брюнетом с иссиня-черной ассирийской бородой, который впоследствии стал одним из ведущих американских ученых по биохимии раковых клеток, и Андреем С., молодым человеком лет тридцати, с менее запоминающейся славянской внешностью, но судьбой более трагической. Они работали с больными и инфицированными пациентами, опрашивали их и заполняли первичные анкеты, которые затем передавались мне для занесения в базу данных. Наличие вируса иммунодефицита в крови еще не означает, что ты болен СПИДом, но в те времена это был только вопрос времени, обычно три-четыре месяца, иногда год, – остановить процесс было невозможно.

Первоначальная анкета, составленная Петровским, включала около сорока вопросов, большей частью о подробностях сексуальной жизни пациентов, и преследовала две основные цели: выявить партнеров на предмет распространения инфекции и определить способы передачи вируса. Поначалу записей в моей базе было немного: с каждым «клиентом» Владик, Давид, Андрей и другие врачи проводили долгие беседы, после чего я заносил данные в систему, но для настоящей статистики этого было мало. Вовочка имел отличную память и сообщил о своих девятнадцати партнерах: их постепенно всех разыскали, обследовали и определили только шесть ВИЧ-положительных - по-видимому, заражались не все. Среди них уже были бисексуалы, а также один донор. В свою очередь, лица, зараженные этой шестеркой, образовали, так называемое, второе поколение, а дальше число инфицированных стало расти в геометрической прогрессии, что и называется эпидемия. Через пару лет эта динамика распространения инфекции от первого советского СПИД-больного составило основу докторской диссертации Владика Петровского.

В свободное время от выполнения заданий Петровского, имевших, как вы догадались, наивысший приоритет, я познакомился с другими учеными института и разработал для них базы данных по больничным инфекциям, заболеваемости детскими болезнями в союзных республиках, вакцинированию, резистентности разных бактерий к антибиотикам. Например, было установлено, что 99% болезнетворных бактерий устойчивы к антибиотику пенициллину, который в то время широко применялся и выпускался в гигантских количествах. Работы становилось все больше и где-то через полгода под началом вашего директора ВЦ было уже восемнадцать молодых женщин-операторов, занимавшихся занесением первичной информации в базы данных. Моей правой рукой стала очень серьезная девушка Галя Бокова, поддерживавшая дисциплину и выполнявшая наиболее ответственные задания. Сначала операторы даже работали в две смены, но вскоре к первым четырем персоналкам прибавилось шесть, а потом еще десять.

Однажды ко мне обратился мой приятель Олег с просьбой помочь устроиться на работу подруге его жены – Наде. Я согласился, но кадровые вопросы решала наша зав лабораторией, которой девушка не понравилась якобы из-за странного выражения глаз.

– Решай сам, тебе с ней работать, - сказала Ирина Семеновна, и Надю зачислили в штат. Она быстро освоила компьютер, и поначалу все шло хорошо, но где-то через неделю Галя Бокова сообщила мне, что новая сотрудница хочет со мной проговорить. Моим кабинетом, где я работал и принимал посетителей, являлся отгороженный фанерой угол вычислительного центра, представлявшего собой один большой зал. Первое время девушки заходили ко мне по любому поводу и в любое время, но в какой-то момент работать стало совсем невозможно, и Галя ограничила прием по личным вопросам двумя днями в неделю после трех часов дня, причем записываться надо было у нее.

Прямо с порога Надя заявила, что ее преследует бывший муж Аркадий, с которым она разошлась год назад, и она боится одна ходить по улице. Смотрела она как-то в сторону мимо меня и на мои вопросы, чем я могу помочь и не следует ли обратиться в милицию, ответила, что самое лучшее, если я буду провожать ее домой. Я очень живо представил маньяка, крадущегося с ножом за кустами, оделся и довел Надю до троллейбусной остановки. Когда через пять минут я вернулся в кабинет, Галя с тревогой спросила не встретил ли я Надиного мужа. Как обычно, девочки подслушивали за перегородкой и все уже знали эту историю.

Вечером я позвонил Олегу и тот, слегка удивившись, сказал, что Надя никогда не была замужем и скорее всего речь идет об Аркадии Михайловиче - доценте мясомолочного института, где она училась, и в которого была безответно влюблена со студенческих лет. Я попросил его как-нибудь забрать от нас свою протеже, но он в ответ только что-то промычал и нас разъединили, навсегда. Ирина Семеновна тоже не выразила мне сочувствия, и Надя продолжала работать еще несколько месяцев, после чего подала заявление об уходе, сказав, что решила вернуться к мужу, и они уезжают в Одессу.

* * *

Эпидемия СПИДа в СССР быстро разрасталась, и информация о том, что «в ЦНИИЭ можно бесплатно провериться», распространилась мгновенно, несмотря на то, что никакой особой рекламы не делалось - так, слухи. От момента заражения ВИЧ до появления первых признаков СПИДа проходило довольно большое время, и многие хотели быть уверенными в себе и своих партнёрах. Осенью 1987 года тысячи людей начали стекаться со всех концов страны во 2-ю инфекционную больницу на Соколиной Горе, где делались анализы на СПИД импортными тест-системами, закупаемыми Академией Медицинских наук за границей. Пропускная возможность лаборатории была лимитирована, и вскоре вокруг больницы вырос палаточный городок.

Всё же каждый день тестировали порядка ста человек, и объем данных резко возрос. Детальный опрос по анкете Владика Петровского из 40 пунктов о сексуальных практиках и техниках проводить не было возможности и смысла, особенно для здоровых, и мы сгенерировали новую упрощенную базу данных, в которую заносили только номер обследованного, пол, возраст, город, страну исхода, группу риска и, конечно, результат проверки на ВИЧ. Каждый день к нам в ВЦ из больницы привозили кучу протоколов, и операторы вводили информацию в базу через специальную форму на дисплее компьютера. Нередко они делали ошибки, данные пропадали, заносились дважды, и мне приходилось очень часто восстанавливать базу с архивных копий.

Кроме организации обработки информации на компьютерах, у заведующего вычислительным центром, оказалась масса других обязанностей: от чтения лекций по базам данных и обучения сотрудников института основам информатики, до перетаскивания и установки различных периферийных устройств: мониторов, принтеров, сканнеров. Девочки – операторы для этого не годились и Ирина Семеновна посоветовала мне подыскать помощника для подобных работ, желательно мужского пола.

Забегая вперед, скажу, что мой неудачный опыт приема на работу проблемной Нади оказался не единственным. И в этот раз все сложилось как бы само собой: неожиданно мне позвонил мой давний знакомый Леонид П, с которым я когда-то учился на вечернем математическом факультете, и спросил, не могу ли я помочь ему с поиском работы.

- С персональными компьютерами дело имел?

- Нет, но очень хотел бы этим заняться.

- Отлично, - обрадовался я, - завтра приезжай на Новогиреевскую 3а, поговорим.

Ирина Семеновна кандидатуру одобрила:

- Парень вроде крепкий, да и ты его знаешь, давай возьмем… с испытательным сроком три месяца.

Леня с энтузиазмом взялся за дело: ездил за новыми компьютерами на склад, распаковывал коробки, подключал устройства к электричеству, заряжал бумагу и ленту в принтеры, а в свободное время с моей помощью осваивал имеющееся программное обеспечение.

Первый звонок поступил от Гали Боковой: Лёня часто занимал один из терминалов, и не реагировал на просьбы девочек операторов, которым нужно было вводить данные в систему. С Галей он тоже разговаривал грубо, дав ей понять, что его начальником является только директор ВЦ. Я обещал с ним разобраться, но тут позвонил профессор Черкасский – заведующий лабораторией зоонозных инфекций, и очень вежливо попросил меня прийти в его кабинет и наладить принтер, а вот Леонида, если можно, не присылать.

Разговор с Леней получился очень странный: я никак не мог понять, почему он нахамил Черкасскому, пока наконец мой бывший приятель не сформулировал своё поведенческое кредо: «Да какой он профессор, если ленту в принтере поменять не может?» За несколько недель, проведенных в Институте Эпидемиологии, Лёня выучил и освоил столько нового, что отношение количества его познаний к уровню компьютерной грамотности среднего сотрудника приблизилось к бесконечности и он возомнил себя суперспециалистом. Спрашивается, о каком уважении к профессору, не умеющему сформатировать дискету, можно говорить в такой ситуации?

Пока мы беседовали Борис Лазаревич уже успел проинформировать Ирину Семеновну и Лёнин испытательный срок закончился вечером того же дня.

Помощь пришла с неожиданной стороны и без необходимости искать и нанимать на работу новых сотрудников. Врач Андрей, о котором я упоминал ранее, проявил большой интерес к компьютерам и программированию, и я обучил его довольно сложным вещам, например генерации отчетов и составлению разных статистических сводок, которые передавались Ирине Семеновне и Владику Петровскому. С Андреем мы сдружились: он рассказал, что работал в Саратове врачом на скорой помощи, но когда узнал про Новую Экзистенциальную Болезнь Человечества, то так взволновался и заинтересовался, что приехал в Москву и попросился к нам на работу.

В свою очередь Андрей повышал мой уровень медицинской грамотности, в особенности, относительно СПИДа. Установлено, что передается вирус только через кровь или половым путем, а обычное бытовое общение не представляет никакого риска. При 60 градусах вирус погибает примерно за час, так что стерилизация больничного оборудования дело не сложное. Оказалось, что уже тогда имелось лекарство, замедлявшее развитие болезни, называемое азотимидин или AZT.

- Этот AZT привозят из Америки к нам нелегально, - сказал Андрей, - и курс лечения стоит дикие деньги, так что пока даем только Вовочке и еще нескольким пациентам из контрольной группы. А вообще – страшная гадость: горький, с каким-то металлическим привкусом, да еще куча побочных явлений, слабость и тошнота.

Он приходил ко мне в ВЦ почти каждый вечер, но вдруг исчез, и я даже подумал, что он на меня за что-то обиделся, такое бывало. Однако, по прошествии нескольких недель Андрей вернулся и рассказал, что вместе с Владиком Петровским ездил по всей стране на специальном медицинским агитпоезде от Москвы до Владивостока, читал лекции о СПИДе, рассказывал о способах заражения, пропагандировал воздержание, и раздавал презервативы, всякую литературу и тестировал желающих. Мне он подарил американский плакат с изображением нижней половины неодетого человека со спины и надписью красным "Exit only!" с соответствующей стрелкой. Я было повесил его в зале ВЦ, но девушки стали задавать вопросы и хихикать, и я счел за лучшее плакат убрать.

На восемьдесят тысяч протестированных в лаборатории нашей клинической больницы оказалось всего два-три десятка положительных результатов, но практически каждый из них дал начало новой цепочки для расследований. К зиме поток желающих провериться стал ослабевать: люди поняли, что помочь им медицина пока не в состоянии, а вот в специальную картотеку милиции они попадают, и при неблагоприятных обстоятельствах, согласно свежепринятому закону РСФСР «Об умышленном заражении СПИДом» могут сесть в тюрьму годиков на пять-восемь. Палатки с газонов исчезли, и наступило временное затишье.

* * *

В то время как я осваивал азы медицины и эпидемиологии в стране происходили фундаментальные перемены, так называемая Перестройка, начатая с приходом Горбачева к власти и приведшая к ослаблению, а затем и к полной утере руководящей роли Коммунистической партии, Среди прочих невероятных новшеств, типа свободных выборов в Верховный Совет, начались послабления в отношении права собственности и вышел указ, разрешающий частную предпринимательскую деятельность. В начале 88 года мы с моими друзьями, в основном инженерами – программистами, решили организовать свой кооператив и заняться каким-нибудь околокомпьютерным бизнесом, типа разработки программ на заказ, сборки компьютеров из частей, консультации, ремонт и тому подобное. Придумали название кооператива – Моссофт, по аналогии с Микрософт.

Почти сразу стало ясно, чем я могу быть полезен коллективу: конечно, как программист и специалист по статистике, но главное, как начальник вычислительного центра - базы, где можно изучать и отрабатывать новые технологии, которые затем могут стать объектом коммерции. Начали мы с русификации принтеров и дисплеев – перепрограммировали чипы-знакогенераторы с латинских букв на кириллицу, а потом переключились на установку телефонных модемов и компьютерных сетей. Я заказал для института пару таких модуляторов-демодуляторов – устройств для передачи данных через телефонную сеть, и с их помощью наладил связь института с нашей клинической базой, после чего врачи больницы перестали пользоваться бумажными анкетами и пересылали мне информацию прямо в цифровом формате с компьютера на компьютер. Вечерами после работы мы с коллегами-кооператорами изучали эти модемы в деталях, чтобы в последствии предложить такие устройства нашим заказчикам. Стоил такой модем в те времена «на рынке» три тысячи рублей, примерно как моя годовая зарплата старшего научного сотрудника, про технологию мало кто знал, конкуренция была минимальная, и за установку модема Моссофт брал десять тысяч. Вроде бы ничего нелегального я не делал, никакое оборудование не перепродавал, но трепаться не следовало, и Ирина Семеновна до поры ничего про Моссофт не знала.

Постепенно информацию о распространении СПИДа в СССР стали ограничивать. Выяснилось, что несмотря на наличие отечественного больного-пионера Вовочки Красса, который, кстати, прожил во 2-й больнице почти семь лет, основной приток инфекции поступал из Африки через иностранных студентов. Поскольку я статистически обрабатывал данные тестирования, проходившего в различных учебных заведениях, благодарные эпидемиологи института включили меня в авторы статьи, где, кроме всего прочего, сообщалось, что процент ВИЧ-положительных студентов из Африки составляет по разным странам от 25 до 50%. Авторский оттиск статьи выдать мне тогда не смогли – вдруг потребовалась третья форма допуска, но через много лет, уже будучи в Америке, я эту статью отыскал и перечитал с некоторым удивлением - расизм в чистом виде.

Печально, что ещё одну категорию инфицированных составили несколько десятков молодых женщин с маленькими детьми, которых заразили при переливании крови в родильных домах или больницах. Особенно вопиющий случай произошел в роддоме города Элиста, где медсестра сделала укол своему приятелю - наркоману больному СПИДом, а потом использовала тот же шприц для инъекций грудным детям. На расследование в Калмыкию выехал Владик Петровский с бригадой сотрудников. Как он потом рассказывал, вокруг этих семей началась настоящая травля: соседи боялись, знакомые сторонились, братьев и сестер новорожденных детей не хотели принимать в детские сады и школы, родителей увольняли с работы. Жители города организовали пикетирование их домов под лозунгами «Здесь живет СПИД» с требованиями изолировать больных детей. Петровский встретился с пострадавшими и рассказал им о нашем Центре СПИД, после чего нескольким

несчастным женщинам удалось добраться до Москвы, где они в качестве пациентов получили постоянную прописку на пятом этаже больницы на Соколиной Горе. Большинство матерей заразились от своих детей при кормлении грудью. Что с ними стало впоследствии, а также куда делись отцы детей, я могу только догадываться.

* * *

ВЦ института непрерывно расширялся: персональные компьютеры уже стояли во всех лабораториях и кабинетах профессоров, и все были соединены в локальную компьютерную сеть D-Link, которую я контролировал из своего кабинета, периодически проводя инструктаж и поддержку пользователей, и, проверяя в режиме мониторинга, чем занимаются отдельные абоненты «на удаленке». Как-то раз я сообщил Ирине Семеновне, что на одиннадцати компьютерах их шестнадцати играют в Диггер, и еще на двух а Арканоид. Она попросила меня больше не заниматься мониторингом и… научить ее играть в Диггер.

Совершенно случайно, конечно, кооператив Моссофт тоже оказывал своим клиентам услуги по объединению отдельных компьютеров в локальные сети, используя импортируемые сетевые карты D-Link и соответствующее программное обеспечение, которое кооперативу не стоило ничего, и устанавливалось заказчикам в русифицированном виде. Как тогда говорили: «СССР – страна одной дискеты», имея ввиду, что все программное обеспечение закупалось в одном экземпляре, а потом беззастенчиво копировалось и тиражировалось; Моссофт не был исключением – валюты у нас не было. Зато была она у президента Академии Медицинских Наук академика Петровского.

* * *

Однажды утром, как только я включил главный монитор моей новенькой компьютерной станции с пятью терминалами MicroVAX, купленной для ЦНИИЭ в обход американских санкций за очень большие деньги в Швейцарии, звонит мне Ирина Семеновна и напряженным голосом просит меня никуда не уходить из ВЦ и бросает трубку. Такого еще не было – плохо дело. Еще через минуту она сама влетает в мой кабинет, как пушечное ядро, в сопровождении двух человек в форме, и начинается допрос.

Ну все, думаю, доигрались в кооперацию, наверное, кто-нибудь донес, что я на работе бизнесом занимаюсь, и посторонние ходят. Выгонят, наверное, а может и что похуже? Мои сотрудницы, естественно, прекратили работать и превратились в слух, но Галя из помещения ВЦ всех быстро выпроводила.

- Знаете ли вы Андрея С? - начал капитан, старший по званию.

- Конечно, врач наш, эпидемиолог, - говорю, - а что...

- Когда и где вы его видели последний раз?

- Вчера утром заходил на пару минут. - Они ещё задали несколько вопросов, а потом обратились к заведующей - скажите ему. Она за время допроса немного успокоилась:

- Дмитрий Леонидович, Андрея сегодня утром нашли под окном нашего вычислительного центра мертвым. Ночью, он видимо выпал из окна второго этажа и ударился головой о канализационный люк или камень. - Я невольно посмотрел на наши окна - на всех были решетки – первый этаж.

Капитан ещё спросил, пил ли Андрей, и я ответил, что никогда о таком не слышал, по крайней мере я с ним никогда не пил.

Следователи ушли вместе с Ириной Семеновной, видимо опрашивать других сотрудников. Я сообщил девочкам о происшествии, работать конечно никто не был в состоянии, и отпустил их по домам. Несколько раз я ходил в кабинет начальницы, но застать ее не удалось.

После обеда подъехал председатель нашего кооператива Юра: у нас была назначена встреча с врачом-микробиологом Давидом, с которым мы всё более тесно сотрудничали по нескольким медицинским проектам. Он задерживался, а пока что я рассказал Юре о происшествии в институте.

В комнату вбежал бородатый Давид и в страшном воодушевлении закричал:

- Ребята, я от Андрюшки взял пять образцов разных органов, почки, печень, каждый в свою банку! – В полном шоке мы уставились на него:

- Что ты сделал? Какие образцы? Зачем?

- Как зачем? Для исследований, конечно, ВИЧ изучать. Владик попросил папу, тот позвонил куда надо и мне разрешили!

- А причем тут Андрей? – Тут уже удивился Давид.

- А вы разве не знали, что он был болен СПИДом?

- Нет…

- Странно, я думал, Дим, тебе-то это известно. Он был врачом скорой помощи, приехал к нам на Соколиную Гору, проверился на ВИЧ и оказался позитивным. После этого он решил посвятить себя науке, попросился в лабораторию к Владику, стал работать, пропагандировать здоровый образ жизни, а мы его наблюдали, давали AZT и периодически тестировали.

Мне стало как-то не по себе: я с Андреем довольно тесно общался, учил программированию, он сидел за моим компьютером – мог заразиться сам, да и другие сотрудники ВЦ трогали те же клавиши. Ребята ушли, а я достал из сейфа бутылку медицинского спирта и протер клавиатуру и дисплей MicroVAX, а затем и все персональные компьютеры в общем зале. Особого страха я не ощутил – видимо по молодости чувствовал себя неуязвимым, но всё же…

Утром я первым делом встретился с Ириной Семёновной: как я и предполагал, до вчерашнего дня «тайну Андрея» она не знала, по крайней мере так сказала, но, мне кажется, она была не тот человек, который бы сознательно рисковал своими сотрудниками и молчал. Будь я на месте директора и его сына, я бы тоже не рискнул ей рассказать.

Расследование гибели Андрея, если и велось, то проходило в закрытом режиме. Вопросов было много: во-первых, падение со второго этажа не тянет на самоубийство. Как он оказался пьяным, если никогда ранее в этом замечен не был? Был ли кто-то с ним в тот вечер? Как-то раз Галя Бокова мне сказала, что по слухам, с ним свел счеты партнер, который от него заразился. Но больше об этом случае не вспоминал никто, и никакой официальной версии предложено не было.

В институте эпидемиологии я проработал еще два года, а в начале 1991 года уволился по собственному желанию, вышел из кооператива Моссофт и эмигрировал из страны. Ирину Семёновну я лет десять назад навестил во время своего визита в Москву, оказалось, что про кооператив она знала с самого начала, но считала, что основной работе это не мешает. Бориса Лазаревича Черкасского я встречал в Израиле, и мы даже вместе ездили на экскурсию на Мертвое Море. Владислав Петровский, как и ожидалось, стал академиком и многие годы возглавлял борьбу со СПИДом в России. А вот что Давид сделал тогда с образцами тканей несчастного Андрея не знаю, но может быть, спрошу при личной встрече: кажется он обосновался где-то неподалеку, в Пенсильвании.

© Dimus, September 2026